13 сентября 2014г исполнилось бы 85 лет н.а.России Екатерине Еланской, актрисе и режиссеру, создателю Московского драматического театра «Сфера». В этот день в театре состоялась презентация книги Ольги Русецкой, фрагменты которой мы представляем Вашему вниманию.
Однажды, немногим более года назад, я пришел к маме и застал ее в крайне взволнованном состоянии. Она сидела за большим столом в столовой, где она всегда работала, в глазах у нее стояли слезы, а перед ней была машинописная рукопись той самой книги Ольги Русецкой, - «Глазами чужестранки…».
«Боже мой! Надо было, чтоб тридцать лет прошло, чтобы меня наконец поняли! Поняли, что такое «Сфера»! зачем она нужна! Ради чего я создавала этот театр и ради чего билась все эти годы!..»
Мама успела прочитать эту книгу, вышедшую совсем недавно, и была всем сердцем благодарна автору за сущностное, душевное понимание своей творческой веры, своей идеи, своей жизненной цели, природы ее театра.
Александр Коршунов.
Лето 2014 г.
______________________________________________________________________
У меня есть хорошая приятельница. Нет, не подруга, а именно приятельница. По-дру-га — чмок-чмок и под ручку чуток, а поговорить и не о чем. Разве что посплетничать. А приятельница — это совсем другое дело. С ней хочется говорить, общаться, рассуждать об интересных вещах. Зовут мою приятельницу Анка. Она австрийка. Не немка, а именно австрийка. Анка активно возражает, когда ее называют немкой: это то же самое, уверяет она меня, что тебя в Австрии назовут буряткой или чувашкой. «Немцы кажутся нам слишком педантами», — говорит она. Живет Анка в Вене. Знает семь языков. Прекрасно говорит на русском. Родилась и полгода жила в Москве — родители служили в дипкорпусе. По образованию она биолог. Работает в крупной фармацевтической кампании. Муж у нее философ, писатель, и тоже полиглот. Но русского, к сожалению, еще не освоил. Так вот нам с Анкой есть о чем поговорить. Дело в том, что мы с ней страстные театроголики…
…В очередной раз мы договорились встретиться в саду Эрмитаж — я приготовила ей сюрприз. Был прекрасный летний день. Мы выпили на «Веранде» по чашечке кофе, обменялись житейскими новостями, прошлись по затененным аллеям и решили посидеть у фонтана. На соседней лавочке присела пожилая дама, которая, казалось, никого и ничего вокруг не замечала. Милый выразительный овал лица, обрамленный короткой стрижкой слегка вьющихся седых волос, был обращен в сторону невысокого красного кирпича здания, на фоне которого белели пятирожковые белые фонари, стилизованные под старину, и пестрая театральная вертушка…
…— Ты посмотри, пожалуйста, какая интересная дама, — вдруг тихо сказала Анка мне на ушко. — Есть в ней что-то античное, не правда ли?
На даме была длинная белая хлопковая юбка с неровным неподшитым подолом (что-то в стиле «ле форм») и черный льняной кардиган поверх черной же майки с блестками. Рядом с ней на скамейке лежала большая белая мешкообразная кожаная сумка. Стиль, чувствовался стиль… Небрежный, но такой естетственный. На лице ни грамма краски. Тонкий прямой нос, упрямый рот. Морщинистые сухие пальцы, унизанные серебряными кольцами. На шее — несколько серебряных цепочек с кулонами. Поблекшие, невзрачные, невыразительные, — но, видимо, сердцу дорогие. И тоже вполне стильные. Дама то и дело меняла положение ног, обутых в белые кожаные мокасины без пяток.
— Как интересно было бы с ней поговорить, — сказала Анка опять шепотом.
— О чем? — спросила я.
— О чем угодно: о жизни, о делах, о театре…
— Почему вдруг о театре? — насторожилась я.
— Она какая-то другая, понимаешь. У нее, кажется, как это будет по-русски, богатый внутренний мир. У меня такое впечатление, что она сейчас, вот в эту самую минуту совершает какую-то серьезную умственную работу...
— Работу ума, — подсказала я, поражаясь проницательности своей приятельницы.
— Что? — не поняла Анка.
В ответ я прочитала:
Дана и мне работа трудная,
Чтоб кушать хлеб не даровой,
От глаз сокрытая, подспудная,
По большей части головой…
И добавила: «это наша последняя русская интеллигенция…»
— Русские интеллектуалы? — живо переспросила Анка.
— Нет, Анка, именно интеллигенты, — поспешила поправить я. — Я знаю, у вас действительно чаще используется термин «интеллектуалы», то есть люди, профессионально занимающиеся умственной деятельностью. Интеллигенция в России — это понятие особое. Это, если можно так выразиться, некий исключительно русский морально-этический феномен…
Екатерина Еланская перед спектаклем "Проклятый сказочник!" Фото Е.Люлюкина
…Спустя полчаса, когда мы вошли в фойе театра «Сфера» и услышали игру на балалайке, мы вновь увидели знакомую даму. Анка показала мне глазами в ее сторону.
— Это Екатерина Еланская, создатель и художественный руководитель этого театра, — прошептала я в ответ Анке. — А смотреть мы сегодня будем «Проклятого сказочника» по Горькому.
— Да-а-а-а??? — удивилась Анка, непонятно чему более: то ли тому, что заинтересовавшая ее дама оказалась главным режиссером театра, то ли тому, что мы будем смотреть «Проклятого сказочника». Но теперь ее уже занимала балалайка: «Это балалайка, да?» — спрашивала она меня раз за разом, будто не веря, что это действительно балалайка. «У нее только три струны? Неужели только три?!» — не унималась моя приятельница.
Ей ужасно понравилась притча о Чиже, который лгал, и о Дятле — любителе истины, хотя она и не все поняла в ней. Но суть она уловила: «есть вещи, которые нам не нужно видеть», как говорит в этом спектакле Яков Богомолов.
Екатерина Еланская тоже сидела в зале и неотрывно следила за происходящим на сцене. В конце спектакля ей преподнесли много цветов, а вот Пацевич, исполнитель главной роли, остался без букета. И Анка очень сокрушалась по этому поводу: «Какой замечательный актер! Как жаль, что мы пришли сегодня без цветов…»…
…На следующий день Анка улетала в Вену. Приземлившись, отчиталась: «Я уже прилетела. Но уже снова хочу в Москву, к Еланской».
Через день Анка позвонила мне опять. Кричала в трубку: «У нас ураганный ветер! Он сейчас разобьет наши огромные окна! У меня такое чувство, что гора, на которую выходят наши окна, сейчас свалится на наш дом!». А я ей отвечала: «Приезжай скорее в Москву! У нас «мороз и солнце; день чудесный!».
Она тосковала по московским театрам, а я рассказывала ей о премьерах, своих впечатлениях о просмотренных спектаклях… Конечно, не те это письма, которые писались на бумаге когда-то нашими бабушками и дедушками, и отправлялись по почте в конвертах с красивыми марками. Но все равно… Писали … Обсуждали… Размышляли…
«У меня на рабочем столе стоит оранжевая карточка «Сферы». Когда я смотрю на нее, мечтаю как можно быстрее оказаться в Москве и сразу с тобой в — «Сферу», к Еланской. Она, эта карточка, у меня здесь на счастье…»..
…Жаркий июльский день. В Эрмитаже в летнюю пору особенно уютно. Играет прохладными струями фонтанчик, источают аромат кустарники и цветы… Я сажусь на нашу с Анкой лавочку (так я ее теперь называю), и вижу… Еланскую. Я вспоминаю нашу с Анкой первую встречу с ней. И вот я снова вижу Еланскую на том же месте. И невольно она находится в поле моего зрения. Я, конечно, не смею выражать ей своего восхищения, своего уважения, своего заочного знакомства. «Ну пусть хоть немного отдохнет», — думаю я. Мне действительно кажется, что самое лучшее в подобной ситуации — это дать человеку побыть наедине с собой. А то все зрители и зрители, поклонники да актеры...
Через какое-то время к ней подходит молодой человек лет двадцати восьми, и начинает отвечать на ее вопросы. Она задает их медленно, со знанием дела. До меня доносится: «Сорок страниц», «Новодворская», «Аннинский уже написал рецензию на «Сказочника»… Диалог продолжается довольно долго. Палит солнце, правда, Еланская сидит под деревом, и оно ее прикрывает своей густой зеленой кроной. Тон ее строг и категоричен. Голос приглушен. Вокруг прогуливаются люди, фотографируются влюбленные парочки, подбегают к фонтану маленькие детишки, протягивают ручонки к прохладным струям, пытаясь дотянуться до них. Она ни на что не реагирует. Маска, ее лицо — словно застывшая маска. Наконец, мужчина забирает гранки и прощается, она остается на скамейке одна. И я вдруг понимаю, что и в данную минуту работа ума продолжается. Это только со стороны кажется, что человек отдыхает. И я не выдерживаю — встаю и подхожу к ней.
— Извините, можно задать вам пару вопросов.
Она словно очнулась, переспросила:
— А? Что?
Я представилась, нагнувшись к ее уху, и она тотчас оживилась. И стала рассказывать с таким воодушевлением, с таким желанием, которых я и не смела ожидать:
— Все началось с зала имени Чайковского. Там, именно там есть некое подобие сферической сцены. Там я поставила свои первые спектакли. «Почта на юг» Экзюпери, «Нездешний вечер» по поэзии Марины Цветаевой… Там звучали стихи и других ее современников… Виталий Соломин читал Есенина…. Это было прекрасно!
— Было ли что-то подобное до вас?
— Нет, «Сфера» — это моя, моя оригинальная идея. Да и сейчас подобного театра нет. В России точно, за рубежом — не знаю.
Лицо Екатерины Ильиничны наполнилось каким-то светом, кожа разгладилась, и я вдруг увидела перед собой очень красивую, одухотворенную женщину. Она в эти минуты походила на великих русских актрис: Ермолову, Бабанову, Орлову… своей какой-то особой сдержанностью, таинственностью, интеллигентностью и… одновременно доступностью. И в то же время в ее облике была какая-то детская мудрость…